ПРОЕКТЫ     КМТ  

КМТ

Другие

Антон Пыхачев © 2009

Редкие штучки

   Нет, ну какая наглость! Стоило мне буквально на секунду отвернуться, как Санька Даугава самым бесцеремонным образом стащил из моей тарелки уже сбрызнутый лимоном кусочек рыбы. Впрочем, сердиться на него совершенно невозможно. Свои застольные злодеяния Санька совершает из принципиальных убеждений: он утверждает, что если человек не следит за своей тарелкой, значит не особенно голоден, и в этом случае его следует принудить к делёжке, причем, желательно как можно более решительно, но незаметно, щадя его чувство собственности. Иначе вкусная пища просто пропадет или сгинет, не принеся положенного удовольствия. Сам Саня в любое время суток готов кушать «в два горла», за что в том числе и получил свою созвучную фамилии кличку — «Два-Удава».
    — Если в правой руке у тебя нож, а в левой вилка, — проговорил Саня в ответ на мой укоризненный взгляд, — ты способен постоять за свою долю, не выходя за рамки приличия. Не сумел — не обижайся.
    — Куда в тебя только лезет, Два-Удава?
    — Азарт охоты пробуждает аппетит! Кстати. Ты должен дать мне денег.
   Вот так вот, запросто. Вполне в его стиле. Приехал без приглашения ко мне на дачу, привез с собой четыре огромных стейка семги и заставил меня вставать, разжигать мангал и жарить их. Сам все это время провалялся в моем гамаке с моим же ноутбуком, пожирая мой трафик и мой крыжовник. Рыба, надо сказать, получилась отменной, и я, было уже, простил этого совершенно невозможного человека за вторжение, как вдруг такое заявление.
    — И много я должен дать тебе денег?
    — К чему такие нескромные вопросы! — искренне возмутился Санька. — Конечно, много. Сегодня пятница? Отлично. Я собираюсь свести тебя с одним занимательным человеком, в твоем вкусе. За это мне придется взять с тебя деньги, — это же очевидно.
    — В моем вкусе? Стройная шатенка чуть ниже меня?
    — Скорее, коренастый брюнет чуть выше меня, но дело не в нем. Вернее не столько в нем, как в том, чем он занимается... — Тут Санька приложил палец к губам и помотал головой, — Нет, нет. Сам, сам, сам... Ничего больше не скажу.
    — Да ты и так ничего не сказал! С каким еще человеком?
   Однако, Санька вдруг сделался молчалив и с азартом принялся поглощать рыбу, тщательно пережевывая каждый кусок и время от времени издавая мычание вполне себе счастливого обжоры.
   Эх, Два-Удава! Заинтриговал. Признаться, я до сих пор толком не знал, чем Санька занимается и с какой нивы околачивает деньги на хлеб и бензин. Однако, он явно не бедствовал и никогда не забывал старых друзей. Собственно именно благодаря его кипучей энергии, мы регулярно оказывались где-нибудь большими компаниями и занимались черте-чем, начиная от катания на лыжероллерах и заканчивая поисками дикого меда. Откуда в нем находились такие жизненные силы — можно было только дивиться. Маленький, плотный, в овальных очках, вечно голодный Санька — непременная и неотъемлемая душа любого общества. Совершенно посторонние мамы обожали его за готовность съесть все, что было предложено. Девушки считали его специалистом во всем, а мы с легкой завистью понимали, что второго такого нет, и мужественно опекали. Хотя обидеть его было невозможно, поскольку и в драке и в словесной баталии, даже проиграв, он умел выйти героем. Отличала его также лютая неприязнь к дешевым розыгрышам, потому розыгрыши в его исполнении всегда обходились дорого.
   Доев, Санька вдруг заявил, что ему пора, поскольку я ему уже наскучил и вообще.
    — А как же деньги? — вспомнил я.
    — Да, верно! С тебя... — он немного подумал: — Пятьдесят тысяч.
    — Евро? — я не сомневался, что он кивнет.
    — Ну, откуда у тебя «евро», — смилостивился Санька. — Наших. И заметь, я прошу ровно столько, сколько ты можешь мне дать, не провалившись при этом в яму личного финансового краха. Да, и вот еще что. Сегодня отдохни, а завтра сворачивай свою дачную идиллию и возвращайся в город. С самого утра! Понял?
    — И что мне там делать?
    — Пойдешь гулять. Вернее прогуляешься до рынка. Знаешь наш старый рынок? Внутрь тебе не надо. Но, с правой стороны, если смотреть от автобусной остановки, сидят вороватые старички и торгуют стыренным с завода металлоломом. Ну, знаешь, всякие там сверла, пила, и прочие-разные инструментальные древности эпохи развитого социализма. В числе прочих там сидит тот, о ком я тебе рассказывал, — под зеленым пляжным зонтиком.
    — Ты ни о ком мне не рассказывал... — пробормотал я.
    — Если он вдруг станет от тебя избавляться, скажешь, что пришел по моей рекомендации. И не забудь! Завтра. Желательно до двенадцати, а то он может уйти, если будет слишком жарко. Усвоил?
   Мне оставалось только покорно кивнуть.
   Интеллигентно промокнув губы салфеткой, Саня вскочил и, не прощаясь, направился к калитке.
    — Да! — вспомнил он, — Деньги отдашь потом, я же не зверь какой.
   И уехал. А я даже не вышел посмотреть какая у него машина, вот до чего растерялся.
   Вот такой он Саня Два-Удава. Не терпит, если его друзья пытаются вести размеренный и расслабленный образ жизни. Даже летом. Даже в выходные и в страшную жару.
   Прибравшись, я еще немного повалялся в гамаке, почитал, а когда вечерние комары вышли на тропу войны, отправился спать. И, разумеется, под впечатлением от встречи с прожорливым живчиком уснуть не смог. Ворочался, даже пробовал считать слонов, но слоны постоянно проглатывались удавами имени храброго летчика Экзюпери, превращаясь в шляпы, а от удавов до Саньки была прямая дорожка.
    — Никуда не поеду! — громко сказал я в темноту, основательно изворочавшись под одеялом, — Буду спать до полудня, а вечером пойду на рыбалку! Вот так!
   После чего немедленно уснул. С тем, чтобы проснуться в восемь утра, закрыть дачу и вернуться в город.
   
   ***
   
   Нет, нет, я и не подумал идти разыскивать зеленый пляжный зонтик в ряду пожилых предпринимателей. Просто чертовски захотелось желтой черешни, а куда еще идти за черешней, как ни на рынок. Я её даже купил. А уже потом только увидел зонтик.
   Словно шакаленок, трусивший подойти к терзаемой львом туше, я нарезал круги вокруг и около зеленого пятна, чуть дрожащего в июльском мареве и оттого напоминающем веселенькую гладь лесного пруда. Мне чудилось, что стоит подойти поближе, как со всех сторон, выскочат мои старые друзья и с воплями: «Сюрприз! Разыграли, разыграли!», — поволокут меня в какое-нибудь приятное прохладное местечко, где мы будем пить ледяное темное пиво и слушать друг друга, как здорово все получилось, и как ловко Два-Удава придумал вытащить ленивого меня со скучной дачи.
   Пожалуй, я бы только порадовался такому исходу. Однако, спрятаться моим приятелям было решительно негде. Или есть где? В конце концов, кто я такой, чтобы портить им веселье? Пусть насладятся своей шуткой в полной мере. И я храбро шагнул в капкан.
   Ни щелчка. Ни взрыва хохота. Угрюмые, разморенные жарой старички вяло интересовались: «Чего надо? Спрашивай, подберем... поможем...». Я только виновато пожимал плечами. Вот и зеленый зонтик.
   В приятной травянистой тени сидел, закинув ногу на ногу, совершенно ничем не примечательный мужик в старом пиджаке цвета болотной тины. Книга, которую он читал, глядя на страницы поверх очков, была по-старинке обернута ветхой газеткой. Пожалуй, единственное, что отличало владельца зеленого зонтика от прочих торговцев железом, было его нежелание зазывать покупателей. На меня он даже не обратил внимания. Веселой шуткой и не пахло. Я взглянул на товар.
   Ничего особенного, всякая самая обыкновенная дрянь, какой полным-полно на старых антресолях или в гаражах особенно бережливых граждан. Дверной колокольчик, несколько покрытых черным маслом метчиков, разводной ключ, алюминиевая ложка, потертая готовальня, почти новый кухонный нож, оловянный солдатик — кавалерист, гвозди — отчего-то по одному и ржавые, ремешок от часов... Мусор. Если бы не Два-Удава, я бы не задержался ни секунды возле этой скудной коллекции барахла, бережно разложенного на складном столике.
   Бесцельно побродив по рядам и даже купив для порядка стальную линейку, я вернулся к зеленому зонтику. Пожалуй, ассортимент тут был самый скудный.
    — Что-то интересует? — продавец смотрел на меня сквозь очки.
    — Колокольчик. Сколько стоит колокольчик?
    — Восемьдесят пять тысяч, — равнодушно проговорил тот и уткнулся в свою книгу.
    — Сколько? — переспросил я.
   Продавец вновь обратил на меня взор и, как показалось, с усталостью заявил:
    — Молодой человек, эти вещи вам не по карману.
   Что? Я еще раз чуть пристальней вгляделся в разложенный хлам. Гвозди, звонок от велосипеда, керамическая пепельница и бронзовый крючок от вешалки... Очевидно Два-Удава решил попросту похвастаться открытым в городе сумасшедшим. Какая глупость. И все же что-то меня насторожило. Старье было разложено слишком тщательно, не навалено кое-как, подобно «витринам» соседних столиков, а аккуратно уложено на бумажные салфетки и подоткнуто кусочками картона.
    — А вот эта пепельница почем? — вновь спросил я, но, нарвавшись на угрюмый взгляд продавца, быстро добавил: — Я от Сашки. От Сашки Даугава.
    — Двести тысяч... — беззлобно буркнул торговец и вернулся к чтению.
   Мне ничего не оставалось, как оскорбленно дернуть плечами и с видом человека некстати наступившего в коровью лепешку, гордо удалиться.
    — Эй, парень!
   Я немедленно обернулся, всю мою спесь и недовольство, как рукой сняло. Продавец в болотном пиджаке глядел насмешливо:
    — Ладно, садись.
   Он очень ловко извлек из под столика маленький раскладной стульчик и поставил его рядом со своим в приятной зеленой тени зонтика. Помедлив всего пару секунд, затем я решительно вернулся и сел. Здесь оказалось удивительно прохладно и уютно, несмотря на снующих перед носом покупателей, которые, казалось, нас и не замечали вовсе.
    — Леонид, — протянул руку продавец.
   Я пожал, представился и едва не свалился со стульчика, который вдруг вздумал подо мной сложиться. Пока я возился с непокорной пикниковой мебелью, мой новый знакомец бесцеремонно меня разглядывал и даже пощупал за воротничок рубашки, очевидно оценивая качество материала. Судя по всему, осмотром он остался доволен, поскольку немедленно затем спросил:
    — Сам то кто будешь?
   Я довольно резво поведал о работе, о кадровой текучке, сломавшемся кондиционере...
    — Это понятно, — прервал мои словоизлияния Леонид. — А по жизни?
    — Писатель, — кажется, я покраснел, настолько неловко это прозвучало. Но все-таки, я нашел в себе наглость скромно добавить: — Фантаст.
    — Занятно. Писатель. Фантаст. Интересное сочетание. Редкое, что бы тебе ни казалось. Возникли трудности?
    — Да нет, — бодро возмутился я, тоном самого успешного в мире человека, — все отлично, какие могут быть трудности, я...
    — Пошел вон.
   И Леонид решительно вырвал из-под меня стульчик, да так, что я чуть не покатился кубарем в горячую пыль. Выпав из-под благостной тени зеленого зонтика я едва не получил солнечный ожег.
    — Нет! Нет! — закричал я, сам себе удивляясь. — Подождите!
   Болезненно-желтая черешня покатилась из разорванного пакета под ноги бесконечных жарких покупателей. В зеленой тени вновь возник стульчик и я кинулся к нему, как к островку спасения. Мне вдруг показалось, что водружение меня на этот хлипкий образец пикниковой мебели настолько необходимо, что, по пути, я бы, пожалуй, мог свершить несколько эпохальных подвигов.
   Леонид, если этого странного дядьку и впрямь так звали, глядел насмешливо. Он уже успел заложить свою книгу моей железной линейкой и теперь безмятежно обмахивал пыль со своих странных товаров пучком голубиных перьев.
   Я перевел дух, сердце отчего-то бешено колотилось, и только теперь, как следует разглядел колдуна.
   Ему шло слово «очень». Очень спокойный, очень легкий и очень уверенный. Вот напасть! Только критически оценив короткую ровную бородку, классический профиль и тонкую желтую серьгу в левом ухе владельца зеленого зонтика, я понял, что невзначай назвал его для себя «колдуном».
    — Рассказывай, — дружелюбно кивнул этот странный тип.
    — Видите ли, Леонид... Такое дело...
   И я вдруг начал рассказывать. Вот уж никогда бы не подумал. Меня будто прорвало. Я совершенно без стесненья и напускного пафоса говорил, что вот уже второй год мой «великий» роман буксует на третьем абзаце. Что все написанное мною не вызывает у меня самого ничего кроме уныния, а все, что я придумываю, оказывается придуманным давным-давно и куда более известными людьми, чем жалкий я. Жаловался на свой засохший в буднях мозг. Едва не плача, я вспоминал свои маленькие победы и горько сетовал на свинцовое молчание редакций. Единственная моя книга, которая была напечатана и некогда являлась предметом моей гордости — не снискала славы. И даже на даче, куда я поехал «поработать в тишине», ничего не выходит. Я тупо отжирался на крыжовнике, спал, гулял и снова жрал... И ни строки!
   Когда я закончил свой трогательный монолог, Леонид уже упаковывал товар.
    — Поверь мне! — вдруг сказал он, укладывая тонкий пинцет в маленькую коробочку, оклеенную синим бархатом изнутри. — Фантазия слишком сложный товар, чтобы им торговать. Но притом и самый выгодный. Поэтому много подделок.
    — Подделок? — переспросил я.
    — Все, что пользуется спросом, рано или поздно порождает контрабанду и фальшивки. Свободный рынок, — он мельком глянул на меня и продолжил: — Не тушуйся. У этого пройдохи Даугава очень живой мозг. Хотел бы я быть посвящен хотя бы в четверть его проделок. Но... Раз он посчитал нужным свести именно нас с тобой, кто знает, возможно, он опять окажется прав. Знаешь, писатель, я, кажется, понимаю, чем могу тебе помочь. Пойдем! Нет, стой!
   Леонид вдруг схватился двумя пальцами за переносицу и зажмурился, словно собирался чихнуть. Однако, вместо этого спросил:
    — Даугава взял с тебя деньги?
   Я не стал врать:
    — За знакомство с вами, он потребовал пятьдесят тысяч. Но согласился на рассрочку.
    — Ты заплатишь ему?
   Тут я проявил слабину и начал придумывать ответ посложнее, чтобы обеспечить себе отступление в случае чего, и даже оговорить полезность предстоящего неизвестно опять же чего... но вдруг! Совершенно успокоился. Текущая ситуация была далеко за гранью самого дорогого розыгрыша, и я с головой окунулся в чудесный омут:
    — Да.
    — Это хорошо, — одобрил Леонид, — Теперь мы посидим в естественной тени, ты угостишь меня пивом, и мы отлично поболтаем.
   Ну что за напасть? Всякий готов тянуть из меня деньги, лишь дай только повод! Причем Леонида роднило с моим старым приятелем Два-Удава совершенное отсутствие вопросительных интонаций. Он не интересовался моим мнением по поводу своих решений.
   Естественной тенью оказался весьма недешевый кабачок с хорошим кондиционером. Признаться, я несколько опасался, что моего нового знакомого не пустят в это заведение. Однако, мельком глянув на Леонида я чуть не споткнулся о собственные ноги. Его болотный пиджак в полутьме пивного ресторана сверкал новизной и лоском, чемоданчик, в котором он утащил с рынка своё барахло — казался образцом антикварного фетиша, а короткая бородка придавала «колдуну» совершенно профессорский вид. Теперь я уже беспокоился, что выбранное заведение не вполне соответствует уровню посетителя...
    — Очаровательно, — заявил Леонид, усаживаясь в самом светлом уголке. — Я буду темное крушовице, хотя оно тут всё равно не настоящее. И закажи еще какую-нибудь ерунду, баварские колбаски или горшочки, и чесночные гренки, непременно. Устал сегодня. Жарко, прохожие трудные, постоянно приходится концентрироваться.
    — На чем концентрироваться?
    — На цене. Заказывай, заказывай, чего ты ждешь!
   Он выпил первую кружку с таким наслаждением и смаком, что его душевное родство с Саней Два-Удава стало совершенно очевидным. Однако, затем Леонид вернулся к теме нашего знакомства.
    — Фантаст, — задумчиво констатировал он, — Это всегда сложно. Ты подкован. Ты столько умеешь сам, что начало будет самым тяжелым. Впрочем, как раз сегодня я выгуливаю одну интересную вещь. Попробуем...
   Леонид щелкнул замками чемоданчика, и извлек мягкий сверток. Развернул и осторожно поставил передо мной прямо на пустую тарелку самые обыкновенные песочные часы, каких навалом на кухнях и в районных поликлиниках. Красная пластмасса, дутое стекло, сероватый песок, выдавленная пометка. На одну минуту.
    — Засекай время, — велел Леонид, перевернул часы и обратился ко второй кружке.
   Я послушно «засек». Песок струился, мой таинственный знакомец смаковал пиво.
    — А, — усмехнулся я, когда верхняя колба часов опустела. — Спешат на двенадцать секунд. Заводской брак, вот уж не думал...
    — Переверни, — отозвался он. — И засеки.
   Наконец принесли колбаски, салфетки и булочки. Но было уже не до еды:
    — Стоп, стоп... — я помотал головой. — Сорок шесть секунд... Это как?
    — Переверни, — пожал плечами Леонид, подтягивая к себе первое блюдо. — У-ум! Какой аромат.
   Он успел выпить еще кружку, покурить и неспешно подъесть мои гренки, прежде, чем я наигрался с часами. Они постоянно показывали разное время! От двадцати шести секунд до полутора минут, как только я их не крутил.
    — В чем подвох? — наконец спросил я, невольно отирая со лба капельки проступившего от напряжения пота.
    — А никакого подвоха нет, — ответил Леонид, — И сделай лицо попроще. Ты уже полчаса играешь с этими часами, посетители начинают странно на нас посматривать. Не порть мне репутацию, я люблю тут бывать.
    — Так... я... Но?
    — Не продолжай, я понял. Постарайся не искать научного объяснения. Влажность песка, форма отверстия, геомагнитная буря, притяжение луны... Оставь это на потом. Пока просто прими как данность, что существуют песочные часы, которые не вписываются в твою систему жизненных норм.
    — Но? — пискнул я, отчего-то спрятав руки под стол.
    — Идем дальше! — кивнул Леонид. — Давай сюда свой горшочек, ты все равно есть не будешь. Сейчас я тебя займу.
   
   Калейдоскоп совершенно обычных на первый взгляд и абсолютно непостижимых вещей грозным парадом маршировал перед моим сознанием. Неважное определение того, что я испытал в последующие несколько часов, но по другому не получается.
   Тонкий пинцет, который неуловимо медленно то смыкал, то разводил рабочие губки. Кривой ржавый гвоздь, который никак не желал лежать смирно, то и дело перекатываясь с боку на бок. Строгая зажигалка zippo, которой не нравилось подолгу стоять с откинутой крышкой. Удивительный циркуль, одиноко квартирующий в потертой готовальне, которым можно было вычертить на салфетках только совершенно правильной формы квадраты. Маленькая желтая рулетка, которая, очевидно, возомнив себя улиткой, то и дело высовывала стальной язычок своего полотна и немедленно втягивала его обратно, стоило протянуть руку. Вещи не торопились. Пепельница была полна окурков, но я никак не мог прийти в себя, словно ребенок, попавший впервые в жизни на цирковое представление, только жадно требовал: «ещё!».
   Леонид поглядывал снисходительно, усмехался и извлекал из своего волшебного чемоданчика все новые диковины, многие из которых были мне уже знакомы, ведь все их я видел разложенными на шатком столике под зеленым пляжным зонтиком.
   На скатерти передо мной искрилась коллекция самых непостижимых вещей во вселенной. И именно искрилась! То тут, то там на гранях диковинных вещиц вспыхивали ослепительно белые звездочки с длинными лучами. Я словно погрузился в то самое невообразимое небо в алмазах, и, кажется, поплыл...
    — Эй, эй! — Леонид встряхнул меня за плечо, и наваждение сгинуло. — Беда с вами, писателями. Низкий порог реальности и никакого предохранителя. Этак и до помешательства недалеко.
   Он улыбался.
    — Это фокус, да? — жалобно спросил я.
    — Конечно, фокус, — с готовностью кивнул он. — Вот только я никак не могу его объяснить. А ты, может и сможешь. А, может, и нет. Пойдем, прогуляемся, вечер уже. Посвежело.
   Очень быстро собрав вещи в чемоданчик, Леонид отправился к выходу. Я, на бегу расплатившись за неслабый обед, поспешил за ним. Признаться, поспешил, как это говорят: сломя голову.
   В парке, куда мы направились, пахло еловой стружкой и немного гудроном.
    — Так что же? — спросил Леонид, когда я его догнал. — Мои вещи показались тебе занятными?
    — Скорее волшебными! Но, ведь и Коперфильд...
    — Вот уж надоело мне это сравнение с Коперфильдом! Раскрученный бренд, дорогие дешевые трюки. Куча иллюзионистов поизобретательней его... Впрочем, и они не имеют к моим вещам никакого отношения.
    — Вы их заколдовали? — спросил я, перейдя на сиплый таинственный шепот.
    — Всего лишь нашел, — также шепотом ответил Леонид и рассмеялся: — Так вышло, что еще в детстве я умел отличать настоящие вещи от других. Или другие от настоящих, как посмотреть. Ты, возможно, заметил искорки?
    — Звездочки! — обрадовался я.
   Тут мой знакомец резко остановился, и я снова был подвергнут тщательному осмотру.
    — Да, звездочки, — кивнул он, наконец. — Занимательно... Паршивец Даугава не соврал, ты, действительно, кое-что можешь. Вещи, знаешь ли, особенно самые обыкновенные, имеют особенность изменяться в процессе эксплуатации. Чаще в худшую сторону. Ветшать, стареть, снашиваться, укорачиваться, стачиваться или напротив, растягиваться. Это ни у кого не вызывает удивления. Однако, другие вещи, изредка меняются в сторону необъяснимую и, порой, нелогичную. С чего бы это старым песочным часам, самым обыкновенным, каких тысячи, но одним единственным из всех — вдруг начать путать время? Почему выпадает из стены гвоздь, вбитый туда еще чьим-нибудь прадедушкой? Отчего одна из скрепок в пачке бумаг стала крупнее других, если их гнули на одном станке? Зачем появилась лишняя бороздка у старого ключа, и что он теперь открывает? Никто не обращает внимания на такие мелочи. Сознание обыкновенного пусть даже очень сообразительного человека отказывается замечать необычность произошедших метаморфоз. Любая странность немедленно объясняется привычным набором аргументов: перепутали, ошиблись, сломалось, случайность. И разум, убаюканный таким образом, вновь погружается в суровую реальность. Бывает, конечно, и у самых рассудочных людей, что продерет холодком по спине, ежели в тишине ночной спальни вдруг скрипнет стул... Но, ведь это только сквозняк. Верно?
   На всякий случай я решил промолчать. И правильно сделал, поскольку Леонид продолжил:
    — А сколько замечательных терминов приходит в голову, когда сталкиваешься с необъяснимым. Усталость материала, например, — если чашка раскололась от прикосновения. Вибрация, магнитные бури, притяжение луны, перепад температур — на что только не пойдет хитрый человеческий разум, чтобы поскорее объяснить маленькое чудо и поскорее забыть о нем. Защитная реакция, дабы избежать стресса и оставить свою жизнь на прежних рельсах. Таким образом, эти другие вещи совершенно свободно существуют, а охотятся за ними лишь редкие любители вроде меня, не боящиеся прослыть чудаками. Впрочем, как утверждают знатоки человеческих душ: состоятельный человек не может быть сумасшедшим, в крайнем случае, он всего лишь эксцентричен.
    — Так вы коллекционер! — догадался я, на что Леонид отреагировал исключительно странно.
   Он вдруг прижал чемоданчик к груди и принялся нежно похлопывать его по кожаному боку, приговаривая: «Ну, ну... Он не хотел нас обидеть...», а затем уже напустился на меня:
    — Не произноси этого слова! Их невозможно коллекционировать. Нельзя отыскать другую вещь и поставить её на полку. Было дело, я пытался в юности учудить нечто подобное. В результате все «экспонаты» очень скоро вернулись в исходное стандартное состояние, и разбудить их обратно уже не получилось. Поэтому коллекционеры обходят меня стороной, ведь даже самая небывалая другая монетка или марка, запертые в кляссере быстро теряют индивидуальность и гаснут. Отчего так происходит — не знаю. Но факт остается фактом.
    — И как же вы их храните?
    — Как попало. В тумбочке, навалом в ящике стола, в кухонных полках, в портфеле с инструментами. Тут важно самому приучиться испытывать к этим другим вещам отношение сдержанного почитания, но никак не любования, и тем более не фетишистского поклонения. О зуде коллекционера я уже говорил — он фатально опасен. Кроме того, я постоянно ими пользуюсь. Теми, разумеется, которыми возможно пользоваться. А те, что обычно валяются без дела, я регулярно выгуливаю, как сегодня.
    — Выносите их подышать? — рассмеялся я.
    — Не совсем. Скорее погреться в лучах самодовольства. Как ты уже вероятно заметил я выкладываю их на продажу, причем цену устанавливаю... Как бы вернее сказать?
    — Негуманную, — подсказал я, — Признаюсь, восемьдесят пять тысяч за старый колокольчик меня несколько ошеломило.
    — Вот, вот. Мне кажется, что это идет им на пользу. После наших маркитанских вылазок мои другие вещи сияют особенно ярко — даже ты увидел. Мне кажется, им чрезвычайно льстит быть столь умеренно доступными, так сказать, растет самооценка, а вместе с нею закрепляются отличительные признаки и даже появляются новые. Вообще, когда имеешь дело с другими вещами, деньги играют в ваших отношениях немаловажную роль. Вещи, особенно другие, — лучше всего понимают язык денег.
   Однако, я не смог понять, что это значит и Леонид пустился в пояснения:
    — Допустим, если тебе посчастливилось сделаться собственником другого молотка, ты должен постоянно помнить, что это редкая и очень дорогая штука, однако при этом совершенно безжалостно забивать им гвозди или разбивать кирпичи, смотря какие насущные развлечения тебе подвернутся. Не лукавить, и не прикидываться, а точно знать цену, за которую ты будешь готов с ним расстаться.
    — А если кто-нибудь согласится купить у вас другую вещь за названную цену?
   Печально вздохнув, Леонид пожал плечами:
    — Продам, что же делать. Значит судьба. А с ней в нашем охотничьем ремесле ссориться не стоит. Кстати, те пятьдесят тысяч, которые ты обещал Даугаве... Я догадываюсь, на что он положил глаз, хитрец. Впрочем, поскольку подобные сделки происходят регулярно, круговорот крупных сумм рано или поздно приходит к некоему постоянному балансу ив результате каждый охотник остается при своих. Хотя им, — Леонид заговорщически подмигнул мне и указал на чемоданчик, — лучше об этом не знать.
   Мы посмеялись, и спустя некоторое время я задал давно созревший вопрос:
    — Так зачем они нужны? Эти другие вещи... Они, конечно забавные, чудесные, но зачем их искать?
    — Они другие, — пояснил Леонид, поглядев на меня, как на последнего болвана. — Не понимаешь?
    — Понимаю. Но, каков практический смысл? Как они помогают?
    — Конечно! — развеселился мой новый знакомый, — Тебе подавай волшебную палочку, или рог изобилия, на худой конец самописное перо или перстень-невидимку!
   Я скромно высказался в том смысле, что это было бы неплохо.
    — Какой ты жадный, писатель, — огорченно удивился Леонид. — Знаешь, в компании других вещей живется ничуть не проще, чем без них. Просто по-другому. И проблемы не рассасываются сами по себе, разве что самые маленькие. Но до чего же приятно, засыпая, слышать, как в стене, устраиваясь поудобнее, ворочается старый шуруп, и просто знать... Знать.
   Он остановился и достал сигарету. Мне стало как-то стыдно и неловко, словно залез с ногами в чужую тайну, наследил, да еще и остался недоволен. Очевидно, раскаяние оперативно отразилось на выражении моего лица, поскольку Леонид, так и не закурив, смилостивился:
    — Ладно, проехали, спишем на шок, — усмехнулся он. — Тут просто так не объяснишь ведь. Ты должен обязательно сам отыскать другую вещь, и тогда, возможно... Возможно! Поймешь.
   Он собрался уходить.
    — Но, как их искать? — всполошился я.
    — Для этого тебе придется стать охотником. Попробуй. Охота приносит бодрость, прочищает мозги, пробуждает аппетит. Она требует решительности во всём, а особенно в проживании каждого отдельно взятого дня. Не спрашивай, не проси, не сворачивай — ищи. А когда найдешь, возьми, потому, что это твое, что бы там не думали себе эти странные вялые люди вокруг тебя. Охотник — это образ жизни — мы не менее другие, чем наша добыча.
    — Подскажите хотя бы с чего начать! — взмолился я.
    — Начни со своего рабочего стола. Те песочные часы, которые тебе так понравились. Знаешь, их просто выбросили. А я подобрал. Счастливой тебе охоты, фантаст! Не забудь похвастаться добычей, они это любят...
   Интересно, подумал я, глядя в спину быстро тающего в темноте парка Леонида, — куда он девал свой зеленый зонтик?
   
   ***
   
   Саня Даугава не объявился ни на следующий день, ни неделю спустя, ни в конце лета. Это было весьма скверно, поскольку носить тайну в одиночку труд нелегкий, а делить её со случайными людьми желания не возникало. С каждым днем удивительная встреча с охотником на «другие вещи» становилась все больше похожей на шутку, или сон. Вспоминая диковинные штучки, я невольно старался найти рациональное объяснение их необычности. Даже не поленился почитать о реверсивном эффекте памяти формы; когда материал при одной температуре «вспоминает» одну форму, а при другой температуре — другую, что объясняло странное поведение «волшебного» пинцета. Ржавым гвоздиком, который все норовил поползать по скатерти и покувыркаться — фокусник Леонид вполне мог управлять из-под стола магнитом. Циркуль, рисующий квадраты, наверняка был хитро механизирован таким образом, чтобы... А песочные часы, — ну и что? Отверстие между колбами просто меняло диаметр. То, чего я объяснить не мог, постепенно стиралось из памяти. Искорки, кривые ложки, рулетка, старые скрепки... Банальный развод на деньги! В какой-то момент мне стало гадко и обидно до слез.
   Кажется, я даже едва не запил, однако, плюнув на всё, сумел вернуться к нормальной жизни. Даже написал что-то злое и модное, снискав несколько аплодисментов от особо эстетствующих критиков с омерзительно утонченным вкусом.
   
   Однако, почти не отдавая себе отчета, я «вышел» на охоту.
   Крохотное непотушенное ожидание чуда, застрявшее в уголке сознания, вело неустанную партизанскую борьбу с холодным прагматичным разумом. Интеллект давил, опыт и здравый смысл трамбовали фантазию ковровыми бомбардировками накопленных знаний. Верный ледяной цинизм неустанно стоял на страже моего покоя. Но ничто не могло окончательно задавить подпольной работы скромной диверсионной группы «глупая надежда».
   Конечно же, я не искал никаких «других вещей», просто чуть внимательнее приглядывался к окружающим предметам. Исключительно от скуки сравнивал размеры вилок в кафе, ожидая заказ. Иногда я совершенно случайно бросал задумчивый взгляд на прилавки с инструментами и даже вертел в руках непонятные детали то ли от швейных машинок, а то ли от пылесосов. Вдруг разобрал барахло в гараже. И на чердаке дачи. И в сарае. И в секретере, а также на балконе. И у родственников. Просто потому, что давно пора было разобраться, а то накопилось хлама... И только где-то в середине октября мелькнувшая вдалеке искорка окончательно пустила под откос мой бронепоезд, груженый здравым смыслом.
   Я пошел на добычу, как гладиатор на льва. Не отводя взгляда, сомкнув уста и отринув сомнения. Бросок, захват!
    — Эй! — крикнули мне в спину, — Совсем совесть потерял, не, ну вы гляньте! Ручку стащил!
   Да, я стащил шариковую ручку. Она позвала меня, и я её забрал, прямо из под носа удивленной девицы, что принимала коммунальные платежи.
   Самая обычная другая шариковая ручка производства компании Uneversal Coruina, материал корпуса — пластик, цвет корпуса прозрачный, колпачок — синий. Корпус граненый — граней семь. Семь. Семь граней, ликовал мой партизанский отряд веры, постепенно превращаясь в несокрушимую армию. Оставался непобежденным еще страх ошибки, и с этим последним оплотом разума следовало немедленно покончить его же оружием. Интернет, справочник, каталог фирмы производителя... Шесть граней. Разумеется, шесть. А у моей семь! А еще на всех семи её гранях вспыхивали время от времени яркие золотые искорки.
   Из нескольких строк, которые я написал для пробы этим семигранным чудом, спустя всего несколько минут, вдруг исчезли все знаки препинания. Да! Никаких сомнений.
   Фейерверк! Словно ошалевший от невероятного чувства легкости, я всю субботу шатался по знакомым, просто так, нес веселую чушь и явно казался слегка невменяемым. Но я был уверен, что ужасно всем нравлюсь, поскольку напрочь утратил свою глупую благопристойную скромность и интеллигентную вежливую серость. Я казался себе дико могущественным, невесомым, очаровательным, мудрым и таинственным одновременно. За двое суток я успел сделать больше, чем за всё минувшее лето, и не ощутил усталости. Хотя, признаться, обнаружил у себя зверский аппетит.
   Покончив с проблемами, я собрал старых друзей, которых не виде лет пятьсот не меньше, просто велев им бросить все дела и немедленно поспешить ко мне. Мы пили дрянное виски со льдом, делились новостями, хохотали, и я читал им вслух свои самые нелепые наброски будущих романов, отчего веселья лишь прибавлялось. Не жаль! Моя семигранная ручка мерцала на столе, просто так, небрежно воткнутая в карандашницу.
   Даже ночной телефонный звонок с неизвестного номера меня не смутил:
    — Нашел? — уверенно поинтересовался Саня Два-Удава, как всегда, забыв поздороваться. — Молодец, коллега, быстро... Я свою первую добычу полгода выслеживал.
    — Да, нашел, — просто ответил я. — А как ты узнал?
    — Слух ходит, что у тебя образовалось и стойко держится непривычно-счастливое выражение морды. Завтра же вечером ты должен обязательно и очень вкусно покормить меня в каком-нибудь приличном заведении и всё подробно рассказать и показать. Понял?
    — Конечно, понял! — легко согласился я, усмехнулся и уверенно добавил: — Только каждый платит за себя, Два-Удава, а то, знаешь ли, деньги — это, оказывается, такая сложная вещь... Кстати, по самым скромным прикидкам, моя добыча тянет тысяч на пятьдесят. Тебе интересно?
    — Ох, ты! — Санька очень удивился, — Заманчиво. А не жалко? Все-таки, твой первый трофей, и вообще...
    — Ничего, это только начало охоты, — ответил я и сам поразился собственному спокойствию. — И потом, я ведь всё равно теперь знаю... А этого вполне достаточно, чтобы оставаться другим.
   Вернувшись в комнату, я увидел, как на колпачке моей семигранной добычи ярко вспыхнула и замерцала крупная искра. Видимо, мой охотничий трофей остался вполне доволен результатом переговоров.
   

Антон Пыхачев © 2009


Обсудить на форуме


2004 — 2019 © Творческая Мастерская
Разработчик: Leng studio
Все права на материалы, находящиеся на сайте, охраняются в соответствии с законодательством РФ, в том числе об авторском праве и смежных правах. Любое использование материалов сайта, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.